Зарубежное

Основательно набултыхавшись в лабиринте кораллового рифа, средь небритых ежей, любопытных желто-черных морских змей, колышащихся щупалец актиний и рыб несъедобной внешности, завалился я спать в тени фикуса на заброшенном пляже. По оставленным мощным приливом грудам высохших водорослей, ошметкам кокосов и стволам бамбука сновали многочисленные крабы, растаскивая по песчаным норам свою мусорную добычу. Вдалеке послышалось постороннее шебуршание — презрительно пиная замешкавшихся крабов, вдоль кромки воды в нашу сторону на разборки двигалась группа одичавших, но вполне упитанных павлинов. За взъерошенными петухами на почтительном расстоянии трусливо семенили скромно окрашенные павлинокурицы. Почему-то стало обидно. Нормальных путешественников кусают акулы, жалят змеи и варят каннибалы... Нами же заинтересовались лишь какие-то ходячие веники из перьев.

Многочасовые поиски наконец увенчались успехом — пыльная деревенская улица, ловко протиснувшись меж шумного коллектива худосочных собак и долговязых растрепанных кур, уперлась в глухой деревянный забор гостиницы сарайного типа. Выцветшая табличка предупреждала о скопившихся внутри натуристах. «Naturists? Кто это?»  — спросила жена. «Фиг знает, наверное натуралисты — любители природы. Мы природу любим? Значит и нас пустят». Ворота открыл молодой немец — хозяин отеля. При виде нашего багажа из двух детенышей, лицо немца вытянулось от удивления: «Вы знаете, это отель для натуристов» — с сомнением в голосе начал он... «Знаем, знаем» — дружно загалдели мы, перебивая возможные возражения. «Но дети?» — и дети у нас тоже, того... Природу любят! И в целом смирные. «Какая тут будка наша?» — гравийная дорожка упиралась в дощато-щелевую конструкцию с крыльцом, вероятно, изображающую бунгало. Напротив крыльца вокруг крошечного бассейна, подозрительно напоминая лежбище моржей, возлежала группа совершенно голых достопочтенных бюргеров бальзаковского возраста. Натуристы оказались нудистами.

С трудом пробивавшееся сквозь густой туман небесное светило с размаху плюхнулось за невидимый горизонт. С надрывным треском пиликнул в кустах кузнечик, стукнули по крыше последние редкие капли дождя... И, сперва несмело, а потом все дружнее и громче заквакали лягушки. Могучий квак сотнями голосов обступал нас со всех сторон, переливался раскатистыми басовитыми трелями, проникая сквозь мокрую листву и тонкие стены. «Ква, ква? Ква?! Ква! Ква-ква-ква!» — переговаривалось многоголосое жабье вече. Дебаты были в самом разгаре — жирные и важные, словно депутаты, земноводные смешно семенили по траве к водоему, часто шмякаясь пузом. Сразу вспомнилась свежевычитанная примета — лягушки поют весело к хорошей погоде. Не в силах оценить степень веселости лягушачьего репертуара и положившись на милость природы и квакающих синоптиков, я отправился спать. Вокруг зелеными исполинами вздымались горы южного Целебеса, кучку картинок которого я вам и продемонстрирую.

Стрелка термометра пугливо вздрогнула и переползла отметку в пятьдесят градусов, упершись в конец шкалы. Раскаленный воздух пучился волнами, искажая очертания даже близко расположенных предметов. Жара словно падала вниз бесконечным испепеляющим водопадом на прохожих, вяло отбивающихся зонтиками от солнца, на припаявшиеся к асфальту автомобили, на поникшие листья пальм... Посреди центральной улицы Тагбиларана в полуобморочном состоянии пошатывались разноцветные праздничные колонны детей, под сочувственными взглядами многочисленных зевак плотно вжавшихся в спасительную тень зданий. Похоже, мне посчастливилось стать свидетелем массового эксперимента по проверке человеческого организма на выносливость. Воодушевленный этой мыслью, с почти дымящимся рюкзаком и полурасплавленным фотоаппаратом, я погружаюсь в пекло событий.

«И люди, люди у нас веселые, не то, что на Калимантане!» — словоохотливый водитель то и дело бросал руль, поворачивался ко мне, и бурной жестикуляцией дублировал рассказ про быт и нравы островитян. «А еще у нас есть один обычай, немного странный, конечно» — уже привыкнув к своеобразию обрядов и гастрономических извращений жителей Целебеса я, естественно, подумал про каннибализм. Вопреки опасениям, абориген не бросился на меня клацая челюстями, но продолжал рассказ с некоторым смущением в голосе: «Знаете, вот в других местах празднуют Новый год первого января, а у нас тут на острове так сложилось, что начинаем мы праздновать первого числа, а заканчиваем только тринадцатого. Кто первый раз слышит, поверить не может!». «Да, поверить трудно, — согласился я совершенно искренне, — и чем же вы занимаетесь все это время?». Водитель еще больше смутился, что-то промямлил про веселый праздник, но завершил речь откровением: «Ну, в общем мы пьем». «Весь остров бухает с первого по тринадцатое января?» — ответа не последовало. За окном проносились пыльные стволы пальм, пустые узкие улочки с припаркованными в тени лошадями, выцветшая на солнце реклама Кока Колы и кособокие ларьки с пирамидами колючих дурианов.

В горах на стыке Лаоса, Бирмы и Таиланда есть веселенькая местность, звучно именуемая «Золотым треугольником». Ударным трудом лучшие маководы Юго-Восточной Азии неуклонно повышали урожайность своих полей, увеличивали производство героина и опиума, ширили торговлю и ширялись сами... В общем, как могли крепили интернациональную дружбу, производя несметное количество драгоценной дури. Вследствие чего, слава о Золотом треугольнике поползла по миру вместе с караванами опиума. Не то, чтобы сей район отягощен обилием достопримечательностей и достоин пристального внимания путешественника, но кратко упомянуть о нем стоит.

К ботинкам назойливо липли крупные комья ярко-красной глины, резво карабкаясь  вверх по задним ногам. Еще немного, и я начну превращаться в ходячую терракотовую статую. Глинистые дорожки петляли меж немудреных построек сарайного типа, местами подпертых лотками с грубо наструганными сувенирами. Из темного дверного проема кособокой хижины высунулась голова девушки в смешном колпаке, вероятно, символизирующем национальный костюм. Что-то жалобно пискнув, девушка скрылась, уступив место столь же странно наряженной старухе. Деревня пробудилась, за стоящим поперек дороги сараем послышалась возня, звон металла и суетливое верещание. Внезапно из-за сарая материализовалась разношерстная группа туземцев. Позвякивая украшениями и разноголосо причитая, нас быстро окружили и поволокли под низкую крышу в сарайную темноту.

Красный плакат с грозными надписями, запрещающий несанкционированные прогулки, остался где-то далеко внизу. Под ногами тянулась тропинка, еле заметная в сплетении жухлого прошлогоднего кустарника и зеленой щетине молодых елок. Нетронутая ретивыми реставраторами полуразрушенная стена с подъемом в горы казалась все более циклопическим сооружением. Остатки некогда квадратных башен теперь выглядывали изящными скелетами каменных полукруглых арок. Осыпавшиеся зубцы не закрывали роскошные виды вдоль ползущего по горным хребтам каменного пути. Постепенно привыкнув к столь необычному для Китая отсутствию людей, лежа на макушке очередной  развалившейся башни, я с досадой услышал натужное кряхтение — на груду камней карабкалась группа пафосно упакованных китайцев. Горные очки, какие-то блестящие фиговины для альпинизма, рюкзаки и одухотворенные восхождением лица подчеркивали суровую торжественность момента.

По многочисленным просьбам прогрессивной общественности, продемонстрирую традиционное революционное брожение в столице Таиланда. Где нарядно одетые люди, с песнями, плясками и прочими беспорядками, выплескивают протестные шествия на зажатые небоскребами бангкокские улицы. В роли борцов за светлое будущее в этот раз выступали краснорубашечники из «Объединенного фронта за демократию против диктатуры». Посмотрим же на процесс борьбы с ближней, так сказать, дистанции...       

Зеленая волна, шипя и причмокивая, облизала обсиженные улитками валуны и откатилась назад в море, оставив веселенький пластиковый каяк в тени нависающих над водой деревьев. Из темной, лоснящейся, словно отлитой из воска листвы свисал длинный хвост. На другом конце хвоста находилась красная мозолистая задница с приделанной к ней сонной обезьяной. Примат меланхолично покачивался на ветке, не замечая подкравшегося снизу двухметрового юнната. Не устояв перед искушением напакостить, я ухватился за кончик хвоста и сильно дернул. Раздалось удивленное верещание, хруст и, отделившись от кроны дерева, на дно каяка рухнул клубок из рук, листьев, шерсти и пронзительных воплей.

Извилистая, покрытая толстым влажным ковром опавшей листвы тропа, вынырнув из-за елок, неожиданно уперлась в мирно спящего на посту часового. Боец лежал на земле, положив под голову автомат с примкнутым блестящим штыком. Я ласково ткнул его в бок ножкой штатива: «Вы не подскажете, откуда тут лучше всего видно аистов?» Солдат вскочил и начал лихорадочно натягивать каску на голову. «Аисты, птицы!» — настойчиво повторил я, для верности дублировав слова пантомимой. В предрассветном тумане перед взором несчастного бойца предстала огромная, увешанная фотоаппаратами, белая фигура с фонариком во лбу, прыгающая на одной ноге вокруг елки и нелепо размахивающая руками. Представление впечатлило не только часового, в кустах послышалось возмущенное кваканье, длинноносые птицы, с трудом видя в темноте, при попытке взлететь, с глухим шмякающим звуком врезались в густое сплетение мохнатых веток и с возмущенными воплями валились на деревья.  

«Добрый день, как водичка?» — Спросил я, подгребая к группе барахтавшихся в воде рыбаков. В ответ раздалось лишь энергичное бульканье. Очередная большая плавная волна перекатилась через головы, ведра и затопленную лодку. Задушевный разговор почему-то не клеился, товарищи молились, явно предпочитая религиозный диспут беседе об искусстве или политике. «Чудная погода, красивое море, вокруг скапливаются любопытные рыбы... Вполне подходящий день, чтобы утонуть...» — Выслушав мою ободряющую речь, оформленную театральными жестами, мужики яростно замахали черпаками, пытаясь, вероятно, осушить Тихий океан. Остров практически скрылся в легкой дымке за горизонтом, мощное, омывающее кораллы, течение уносило дружный коллектив все дальше в открытое море.

Пришло время ударить крепким печатным словом по творческому застою, кратко обозрев какой-нибудь населенный пункт. Пусть это будет, например, Манила — столица Филиппин, по совместительству один из крупнейших на Земле мегаполисов. Томимые жарким филиппинским солнцем в агломерации роятся миллионы жителей, коих на  каждый квадратный километр приходится свыше восьмидесяти тысяч (если считать ноги) или свыше сорока тысяч (если считать головы).

Мангры яростно размножались — с опоясавших берега зарослей густо свисали полуметровые зеленые стручки, иногда в ветвях мелькал круглый коричневый плод размером с грейпфрут. У мангров был сезон гона. Стоя в теплой соленой воде, они роняли острые стручки в набегающую приливную волну. Вонзившись в коричневое илистое дно, семена должны успеть укорениться до следующего отлива, чтобы не быть унесенными от плодородных берегов. Покрепче воткнув худосочно-фаллическое семечко в наиболее симпатичный участок морской грязи, с чувством выполненного долга, я неспешно направил желтый каяк сквозь лабиринты узловатых корней. В истлевшую панамку упорно вгрызалось экваториальное солнце, из кустов таращились ярко раскрашенные птицы, где-то за кормой осталось укореняться посаженное мной мангровое дерево.

Мое предыдущее излишне кровавое повествование про похоронные обряды целебесских горцев немного взбодрило аудиторию. Чтобы не расслабляться, предлагаю обсудить вопросы туземной кулинарии, на время перенесясь с Сулавеси Южного в Сулавеси Северный. Надеюсь, вы сегодня плотно позавтракали и готовы желудком встретить порцию экзотических вкусняшек.