С трудом пробивавшееся сквозь густой туман небесное светило с размаху плюхнулось за невидимый горизонт. С надрывным треском пиликнул в кустах кузнечик, стукнули по крыше последние редкие капли дождя... И, сперва несмело, а потом все дружнее и громче заквакали лягушки. Могучий квак сотнями голосов обступал нас со всех сторон, переливался раскатистыми басовитыми трелями, проникая сквозь мокрую листву и тонкие стены. «Ква, ква? Ква?! Ква! Ква-ква-ква!» — переговаривалось многоголосое жабье вече. Дебаты были в самом разгаре — жирные и важные, словно депутаты, земноводные смешно семенили по траве к водоему, часто шмякаясь пузом. Сразу вспомнилась свежевычитанная примета — лягушки поют весело к хорошей погоде. Не в силах оценить степень веселости лягушачьего репертуара и положившись на милость природы и квакающих синоптиков, я отправился спать. Вокруг зелеными исполинами вздымались горы южного Целебеса, кучку картинок которого я вам и продемонстрирую.

Стрелка термометра пугливо вздрогнула и переползла отметку в пятьдесят градусов, упершись в конец шкалы. Раскаленный воздух пучился волнами, искажая очертания даже близко расположенных предметов. Жара словно падала вниз бесконечным испепеляющим водопадом на прохожих, вяло отбивающихся зонтиками от солнца, на припаявшиеся к асфальту автомобили, на поникшие листья пальм... Посреди центральной улицы Тагбиларана в полуобморочном состоянии пошатывались разноцветные праздничные колонны детей, под сочувственными взглядами многочисленных зевак плотно вжавшихся в спасительную тень зданий. Похоже, мне посчастливилось стать свидетелем массового эксперимента по проверке человеческого организма на выносливость. Воодушевленный этой мыслью, с почти дымящимся рюкзаком и полурасплавленным фотоаппаратом, я погружаюсь в пекло событий.

«И люди, люди у нас веселые, не то, что на Калимантане!» — словоохотливый водитель то и дело бросал руль, поворачивался ко мне, и бурной жестикуляцией дублировал рассказ про быт и нравы островитян. «А еще у нас есть один обычай, немного странный, конечно» — уже привыкнув к своеобразию обрядов и гастрономических извращений жителей Целебеса я, естественно, подумал про каннибализм. Вопреки опасениям, абориген не бросился на меня клацая челюстями, но продолжал рассказ с некоторым смущением в голосе: «Знаете, вот в других местах празднуют Новый год первого января, а у нас тут на острове так сложилось, что начинаем мы праздновать первого числа, а заканчиваем только тринадцатого. Кто первый раз слышит, поверить не может!». «Да, поверить трудно, — согласился я совершенно искренне, — и чем же вы занимаетесь все это время?». Водитель еще больше смутился, что-то промямлил про веселый праздник, но завершил речь откровением: «Ну, в общем мы пьем». «Весь остров бухает с первого по тринадцатое января?» — ответа не последовало. За окном проносились пыльные стволы пальм, пустые узкие улочки с припаркованными в тени лошадями, выцветшая на солнце реклама Кока Колы и кособокие ларьки с пирамидами колючих дурианов.

История эта произошла еще в далеком 2011 году, в полузабытом и диком уголке Евразии, где сквозь таежную глушь несла свои стремительные воды река Арму, где в дремучих лесах бесконтрольно разгуливали дикие звери, а грань между правдой и вымыслом скрывалась в ползущем по ущелью тумане.

В горах на стыке Лаоса, Бирмы и Таиланда есть веселенькая местность, звучно именуемая «Золотым треугольником». Ударным трудом лучшие маководы Юго-Восточной Азии неуклонно повышали урожайность своих полей, увеличивали производство героина и опиума, ширили торговлю и ширялись сами... В общем, как могли крепили интернациональную дружбу, производя несметное количество драгоценной дури. Вследствие чего, слава о Золотом треугольнике поползла по миру вместе с караванами опиума. Не то, чтобы сей район отягощен обилием достопримечательностей и достоин пристального внимания путешественника, но кратко упомянуть о нем стоит.

В многообразии занятий и увлечений, что периодически гнали мой несчастный организм в путешествия по морям, лесам и болотам, до сего времени присутствовали лишь пусть интересные, но сугубо земные объекты. Посему, не смог отказаться от заманчивого предложения переключить внимание на гостей из космоса, занявшись поиском метеоритов. Чтобы не мелочиться, знакомство с внеземными булыжниками решено было начать с Сихотэ-Алинского метеорита — огромной железной хреновины, рухнувшей в Уссурийскую тайгу зимой 1947 года.

Нахлыстовый шнур длинным белым червяком бесшумно извивался по водяному зеркалу, неся на конце большую, связанную из шерсти и перьев, бабочку — взъерошенную и помятую, словно не ночевавшая дома дама. Мерные взмахи удилища снова и снова отправляли истерзанную снасть в путешествие меж блестящих лысинами булыжников и, похожих на кости, доисторических монстров, истлевших на солнце коряг. Вдруг пленка воды вспучилась, разорвалась квадратной губастой пастью и, с жадным бульканьем, чучело бабочки исчезло в глубине. Шнур натянулся, забился в бешеном оргазме поклевки, отважно нырнув в холодную воду горной реки.

Упитанные зеленые мухи со звонким жужжанием выписывали круги по вытянутой орбите и, сочно шмякаясь головой о горячее удилище, оглушенные валились на перемазанную тиной желтую палубу. За странным аттракционом равнодушно наблюдала пучеглазая стрекоза. Под днищем мелькало усеянное улитками дно с суетливо копошащимися полчищами вечно голодных мальков. Бесшумно скользя по зеленому ковру из кувшинок, каяк все глубже внедрялся в водяной лабиринт. Топкие берега силились дотянуться хищными щупальцами сухих ветвей, болото манило отражением синего неба в зеркальном спокойствии воды и обещало скорое знакомство со слизкими телами своих зубастых обитателей.

К ботинкам назойливо липли крупные комья ярко-красной глины, резво карабкаясь  вверх по задним ногам. Еще немного, и я начну превращаться в ходячую терракотовую статую. Глинистые дорожки петляли меж немудреных построек сарайного типа, местами подпертых лотками с грубо наструганными сувенирами. Из темного дверного проема кособокой хижины высунулась голова девушки в смешном колпаке, вероятно, символизирующем национальный костюм. Что-то жалобно пискнув, девушка скрылась, уступив место столь же странно наряженной старухе. Деревня пробудилась, за стоящим поперек дороги сараем послышалась возня, звон металла и суетливое верещание. Внезапно из-за сарая материализовалась разношерстная группа туземцев. Позвякивая украшениями и разноголосо причитая, нас быстро окружили и поволокли под низкую крышу в сарайную темноту.

Активно продолжаю выгул каячных неофитов, слегка перемещаясь по окрестной акватории. Домашний каякинг изумителен возможностью плотного общения с природой не только не покидая пределы Владивостока, но и фактически находясь в одном из его центральных районов. При этом гребублям достается обширное незагаженное пространство, щедро усеянное морскими организмами, овеваемое свежим воздухом и омываемое солеными япономорскими водами.

Красный плакат с грозными надписями, запрещающий несанкционированные прогулки, остался где-то далеко внизу. Под ногами тянулась тропинка, еле заметная в сплетении жухлого прошлогоднего кустарника и зеленой щетине молодых елок. Нетронутая ретивыми реставраторами полуразрушенная стена с подъемом в горы казалась все более циклопическим сооружением. Остатки некогда квадратных башен теперь выглядывали изящными скелетами каменных полукруглых арок. Осыпавшиеся зубцы не закрывали роскошные виды вдоль ползущего по горным хребтам каменного пути. Постепенно привыкнув к столь необычному для Китая отсутствию людей, лежа на макушке очередной  развалившейся башни, я с досадой услышал натужное кряхтение — на груду камней карабкалась группа пафосно упакованных китайцев. Горные очки, какие-то блестящие фиговины для альпинизма, рюкзаки и одухотворенные восхождением лица подчеркивали суровую торжественность момента.

По многочисленным просьбам прогрессивной общественности, продемонстрирую традиционное революционное брожение в столице Таиланда. Где нарядно одетые люди, с песнями, плясками и прочими беспорядками, выплескивают протестные шествия на зажатые небоскребами бангкокские улицы. В роли борцов за светлое будущее в этот раз выступали краснорубашечники из «Объединенного фронта за демократию против диктатуры». Посмотрим же на процесс борьбы с ближней, так сказать, дистанции...       

Зеленая волна, шипя и причмокивая, облизала обсиженные улитками валуны и откатилась назад в море, оставив веселенький пластиковый каяк в тени нависающих над водой деревьев. Из темной, лоснящейся, словно отлитой из воска листвы свисал длинный хвост. На другом конце хвоста находилась красная мозолистая задница с приделанной к ней сонной обезьяной. Примат меланхолично покачивался на ветке, не замечая подкравшегося снизу двухметрового юнната. Не устояв перед искушением напакостить, я ухватился за кончик хвоста и сильно дернул. Раздалось удивленное верещание, хруст и, отделившись от кроны дерева, на дно каяка рухнул клубок из рук, листьев, шерсти и пронзительных воплей.

Извилистая, покрытая толстым влажным ковром опавшей листвы тропа, вынырнув из-за елок, неожиданно уперлась в мирно спящего на посту часового. Боец лежал на земле, положив под голову автомат с примкнутым блестящим штыком. Я ласково ткнул его в бок ножкой штатива: «Вы не подскажете, откуда тут лучше всего видно аистов?» Солдат вскочил и начал лихорадочно натягивать каску на голову. «Аисты, птицы!» — настойчиво повторил я, для верности дублировав слова пантомимой. В предрассветном тумане перед взором несчастного бойца предстала огромная, увешанная фотоаппаратами, белая фигура с фонариком во лбу, прыгающая на одной ноге вокруг елки и нелепо размахивающая руками. Представление впечатлило не только часового, в кустах послышалось возмущенное кваканье, длинноносые птицы, с трудом видя в темноте, при попытке взлететь, с глухим шмякающим звуком врезались в густое сплетение мохнатых веток и с возмущенными воплями валились на деревья.  

С оказией посетил полуостров Гамова — омываемый водами залива Петра Великого клочок суши на юге Приморья. Кучка уютных бухт, с одной стороны огороженных от вездесрущих граждан морским заповедником, с другой — хреновыми, но весьма живописными дорогами.